ЖИЗНИ ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МИРЫ
Так бывает в больших, запущенных, или наоборот, хорошо обжитых квартирах – вещи, словно играют с хозяевами в прятки. Ты знаешь, что эта книга, эта миска, эта безделушка должны находиться там-то и там-то, а их нет… Перероешь все, потом, отчаявшись, махнешь рукой, а они через какое-то время, иногда через несколько дней, иногда через год – находятся на тех местах, где и должны были находится, или наоборот, в самых немыслимых, куда поставить их никогда бы и в голову не пришло.
Я долго искал эту книгу. Знал, что никуда не уносил, никому не давал почитать; перевернул все книжные полки – исчезла. Вчера, прикрывая раскрывшуюся самопроизвольно дверцу – увидал – вот она, маленькая, сиреневая, стоит, родная… Книжка, словно, сама прыгнула мне в руки – да, я тут все время и стояла. Имя у книжки - «Крестовая гора», написал ее – Витя Генкин, незабываемый дружок детства, родившийся в соседнем доме, потом надолго исчезнувший из моей жизни и, вновь обретенный в юности, что бы уже не теряться до самой своей смерти.
В этой книжке есть повесть о моем подъезде, о нашем дворе, о семье Жоры и Толи Синиц, только у Вити они выведены под фамилией Пташени. Но я то знаю, о ком это, поскольку Витькино детство прошло в дружбе со старшим – Толей, а мое с младшим – Жорой. Это пронзительная и умная повесть, впрочем, как и все, написанное Виктором Генкиным.
Иногда в голову ударяет, крамольная мысль – почему, ну, почему наша родина так безалаберно расточительна к своим детям, при мало-мальски нормальном отношении к которым, могла бы выпестовать их, чтобы гордиться перед другими народами. Тем, кто во время уехал – повезло – они приобрели и имя, и достаток, они известны и ценимы в других странах; те же, кто был ей верен, кто никуда не съезжал – забыты.
Витина жизнь сложилась очень не просто: он поступал на филфак, или на истфак, но нигде не удержался, приобрел профессию механизатора, работал испытателем тракторов на МТЗ, но чваниться перед ним своими университетскими штудиями никому из нашей ватаги - не приходилось, был он начитан и образован, многое знал и любопытен был, как ежик. В шестидесятых, когда начался вялотекущий брежневский «хапун» он уехал из Минска на Север, вроде бы не надолго, спрятаться от «конторы» «во глубине Сибирских руд», в местах, в которые высылали с этапами и, где тех, кто оказался там по доброй воле, искать было не с руки. Короткая поездка растянулась на десять лет. На своем бульдозере Витя пропахал все тюменские болота, прокопал канавы под газовые и нефтяные трубы, бесконечных российских трубопроводов, как он шутил: «От Назыма, пожалуй, до Ленинграда». Когда приезжал в отпуск – устраивал недельные гулянки, потом исчезал, бродяжничал по Беларуси, уезжал к теплому морю и рассказывал, рассказывал про Север, про людей, с которыми работал, про лютые морозы, северные сияния.
Однажды, взяв в редакции толстенную пачку чистой бумаги и надписав на первой странице: « Автор Виктор Генкин. Роман…» я эту пачку, наполовину в шутку, наполовину всерьез отослал ему куда-то к черту на рога, помню только, что в адресе были слова: «Пикет 500».
Шутка была правильной – Витька поступил в Литературный институт. Однажды, случившись по оказии в Москве и, зная, что он в это время на сессии, пришел в бывший Дом Герцена, с помощью милых секретарш, отыскал, где здесь учится на «заочного прозаика» Виктор Генкин, попал к будущим романистам на семинар. Долго слушал очень умного московского лектора, рассказывавшего об истоках российской словесности, не выдержал, достал из кармана маленькую, свеженькую, только что вышедшую из типографии «Песню о зубре» в переводе Язепа Семижона и, прервав лектора – стал читать блестящие строфы Николая Гусовского. Нужно было видеть, как растерялся лектор, во времена Николая Гусовского, никаких истоков русской словесности еще не проглядывалось, как восторгались студенты, съехавшиеся на сессию из самых медвежьих углов Риссийской империи, как блестели Витины глаза, - Ну, ты его уел, - он искренне гордился своей родиной, своим великим земляком.
После окончания института Виктор расстался с Севером, вернулся в Минск, долго мыкался по каким-то заводским многотиражкам, написал и издал вот эту самую книжку, которая лежит у меня на столе с трогательной дарственной надписью. Ему было тесно в Минске, трудно было общаться с надменными редакторами, которые лучше, чем он знали, каким должен быть строитель коммунизма. Тогда мы сели с ним за сценарий фильма. Благо приятель мой – Сережа Лукьянчиков – получил шанс – на Мосфильме, в объединении «Дебют» ему дали постановку и он искал добротную литературу. Идея снять кино о Севере, о настоящих, а не розовых работягах, Сергею понравилась, и мы с Витей окунулись в снежное безмолвие, в котором жили его герои.
Мы допустили одну ошибку – когда 25 декабря, в канун Нового года, пришла телеграмма из Мосфильма о том, что наш сценарий единогласно принят и оценен, как лучший, мы загуляли на радостях, будучи уверены, что до праздника уже ничего не изменится. А, зря – помчались бы в Москву по горячим следам, хоть деньги бы получили… Сразу после праздников, пришло письмо от художественного руководителя «Дебюта» Григория Чухрая. Он «зарубил» наш сценарий под нелепым предлогом – один из героев будущего фильма был детдомовец. Это и не понравилось маститому режиссеру. Витя долго вчитывался в высокомудрые сентенции, пожал плечами: «Знаменитый, но мудак!..»
Был выход, но он зависел не от нас – Сережа должен был «упереться рогом» и настаивать на своем, иногда в «Дебюте» такое проходило, но Сергей «скиксовал» – кино для Виктора «обломилось».
Не получалось и с новой книжкой, она была готова к изданию, но – существовала практика, закрытых издательских аннотаций – кто-то из белорусских «классиков» «производственной» тематики стабильно ее «зарубал».
Витя к жизненным невзгодам относился внешне легко, даже насмешливо, но под внешней бравадой, скрывалась очень легко ранимая, нежная душа. Я подозревал это. И основания для подобных подозрений были. Иногда забавные, иногда странные.
В 1964 году я вернулся из Архангельска, где проходил практику в газете «Северный комсомолец». Это было еще до Витькиного отъезда на Север. Как водится, сели у меня на кухне, выпили «со свиданьицем» и начался обычный мужской треп. Я, между делом упомянул, какая замечательная девушка служила в архангельском театре актрисой, Витя помрачнел, налил себе полный стакан, выпил…
- Чего ты мне рассказываешь – это же моя жена… - Случай анекдотический, но впоследствии я узнал, что это была его любимая, первая жена, что у них есть дочь, которая живет у родителей жены, где-то на юге, что с дочкой встречаться Виктору не дозволяется.
Второй случай, который дал мне понять, что под внешней Витиной разухабистостью, скрывается очень ранимая душа относится к разряду странных. Однажды, абсолютно трезвый, он пришел ко мне и сказал мрачно: «Пойдем, выйдем!». Такая формулировка не оставляла сомнений в намерениях. Мы вышли. Дело было в парке Горького. Виктор стал заводиться, вызывая меня на драку – слегка подталкивал кулаком в грудь, бросая: «Ну, давай! Давай!.. Дрейфишь?!..».
Ситуация была неясна, поводов для мордобоя я не давал, драться с Витькой не хотел. Поэтому сказал: «Хочешь – бей! Но я драться с тобой не стану!». Виктор, как-то обмяк, махнул рукой, неделю у меня не появлялся. Потом пришел, как ни в чем не бывало. Я ни разу не напомнил ему этот случай, не задавал никаких вопросов, решил отнести этот случай к странным, хотя, где-то в подсознании до сих пор сидит и мучает меня чувство горечи – наверно, где-то, чем-то я его обидел…
Первый инфаркт, случился у Виктора сразу после возвращения с Севера. Витя не сдавался, бегал, старался следить за здоровьем и писал, писал, как не в себя. Он жил тогда со своей последней женой Лидой и с больной уже мамой в районе Комсомольского озера. Стол стоял у окошка первого этажа, выходившего прямо в парк. На столе, что совершенно не присуще Вите, был абсолютный порядок. Рукописи он складывал в чемодан. Иногда, когда я приходил к нему в гости, после обеда (Лида, была замечательной хозяйкой), читал мне отрывки прозы – про художника Миленького, который пытался связать воедино текущие параллельными путями миры, про Жанну Самари, портрет которой спас на северной трассе, погибающего от холода экскаваторщика, про старого учителя оборонившего в 1946 году от бандитов своей уверенной твердостью детей в пионерском лагере, пронзительные рассказы о природе, о запахе сена, деревьях, грибах, лесных дорогах, ночевках на берегу озер… Удивительно связывался у него мир Севера с родной Беларусью, удивительно и естественно. Видимо, в самом деле, ничего в жизни не случается просто так. Видимо, долен был родиться на белорусской земле Витя Генкин, должен был быть заброшен судьбой на немыслимые севера, чтобы слить, сплести воедино, как придуманный им художник со странной и такой беззащитной фамилией Миленький, два этих параллельно текущих мира, доказать судьбой своей, своей жизнью, что две параллельные линии в мире человеческих судеб, неподвластны простой эвклидовой геометрии.
Жаль, безумно жаль одного, что Родина этого не заметила…
Олег Белоусов