ГОЛУБОЕ ДЫХАНЬЕ ЗЕМЛИ...
(Виталий Цвирко. Штрихи к портрету)
Лес под Талькой был темный с неожиданными радостными опушками. На опушках можно было нарваться на россыпь рыжиков, в темном ельнике были разбрызганы золотые лисички. Там было их видимо, не видимо. Странно, но у меня в памяти не сохранилось фигуры Виталия Константиновича в лесу. Знаете, эдакой, классической фигуры художника-пейзажиста, с этюдником на плече, в кирзовых сапогах, специально приспособленных для долгих прогулок по полям и лугам в поисках неповторимых "видов". Фигуры, проходящей по полевым или лесным тропинкам с непременной, суковатой палкой и в широкополой шляпе. Не сохранилось и все тут. А ведь в то лето мы снимали дачу под Талькой совсем не далеко от дома, в котором жил Цвирко. Может, он вовсе в лес не ходил? Не знаю, как-то над этим не задумывался. Неожиданно проблеск на это странное детское воспоминание бросил Леонид Щемелев, пожалуй, самый блестящий ученик Виталия Константиновича. Он рассказал историю о том, как они на летней практике носились в поисках необыкновенных пейзажей, а, когда приходили домой, под конец дня, вымотавшиеся и голодные, мастер встречал их на крылечке веселый и насмешливый, а у стены стояла пара, а то и более великолепных этюдов, написанных им не спускаясь с этого самого крылечка. Виталий Константинович умел насмешничать, это - помню. Умел, рассказывать россказни - это тоже помню. Был великолепным придумщиком, готовым завязать вязь сочного искристого повествования, которое мне, пацану, не всегда было "по розуму".
Вот, теперь и маюсь, не могу связать ниточки воспоминаний, - как же так блестящий пейзажист, а я его в лесу за целое лето ни разу не видал? Может, в самом деле, писал, не спускаясь с крыльца? Нет, это, вряд ли... Скорее, насмешничал, мистифицировал, почитая, творчество и конкретно пейзажную живопись делом сугубо интимным, в которое посторонние не допускались... Предположил такое, а ниточки опять не вяжутся, не секрет, если бы не оказалось после войны в Минске Виталия Цвирко, пожалуй, не состоялась бы в том виде, в котором сейчас существует высшая школа белорусской живописи. Не состоялись бы его ученики, которые прирастали его старанием, его умельством, его нервами, терпением, восторгом... А, ученики, разве ж они посторонние?
Виталию Цвирко везло и на учителей, и на учеников. Среди учеников - замечательные мастера, уже упомянутый мной Леонид Щемелев, Георгий Поплавский, Д. Алейник, Б. Аракчеев, И. Рей, Н. Казакевич, - да, в общем, пустое дело перечислять, каждый, пожалуй, кто учился на кафедре живописи БГТХИ в то время, когда там преподавал Виталий Константинович, в той, либо иной степени может почитать себя его учеником, либо учеником его учителей, поскольку мастерство Виталия Константиновича возникло не из пустоты, а явилось продолжением творческих судеб его блестящих наставников.
Началось все в Витебском художественном техникуме, хотя, нет, пожалуй, раньше, еще тогда когда семья школьного учителя из Гомеля Константина Цвирко перебралась в Минск, где на Виталия обратили внимание его школьные (школьные!) педагоги по рисованию Михаил Станюта и Анатолий Тычина, впоследствии сами недюжинные художники. Потом - сосед по дому, "дядька Кондрат" - Кондрат Кондратович Крапива, который кроме поэтического дара владел и даром рисовальщика. Но, об этом мы можем судить, только доверяясь воспоминаниям самого Виталия Цвирко, который писал: "...Крапиву я считаю одним из первых своих наставников в искусстве".
Вот теперь, хочу спросить у тех, кто считает Минск прежний и Минск нынешний глухой и дремучей провинцией, - да, так ли это, если вокруг мальчишки, как нас убеждают, в глухом губернском захолустье, образовывается такое блестящее окружение, что, как ни крути, а мимо предначертанной Господом дороги пройти ему нельзя. Вот, тут в 1929 году и появляется в жизни Виталия Цвирко феномен витебского художественного техникума.
Знаете, о чем мечтаю? Организовать уникальную выставку - от Витебска 20-х до сегодняшнего дня и проследить, как передавалась от учителя к ученику, от ученика, к его ученику, ученику в третьем, четвертом колене искорка божьего дара, волею шалунью судьбы разожженная в Витебске в самые тяжелые годы нашей истории, искорка у истоков которой стояли Шагал, Пэн, Керзин, Хрусталев, Ахремчик, Фогт, Лейтман, Энде... Как неповторимо все сбежалось, как изысканно и неожиданно переплелось, какая грандиозная получится выставка, если собрать по запасникам, по музейным темным подвалам, работы прослеживающие самые немыслимые извивы того, что по заслугам должно называться - белорусской художественной школой. Уверен - это будет шоком не только для высокомерной Москвы, но и для столицы художественного мира, Парижа. Хотя, пожалуй, Москву я "приложил" чересчур, и - напрасно, в том, что касается обучения искусству, она никогда не была для нас скупой мачехой, что умела сама, тем делилась щедро. В "Московском художественном институте", куда шлифовать свое мастерство поступил Виталий Цвирко в 1935 году, его мастерами стали Георгий Ряжский, Петр Покаржевский. В те же времена в этом московском вузе можно было запросто встретить А. Дейнеку, Б. Иогансона, С. Герасимова, (...)Ефанова... Это были мастера экстра класса, живописцы милостью Божьей! Для тех, кто при упоминании этих имен, недоброжелательно скривит губы и вспомнит "Коммуниста на допросе", или "Ворошилова и Сталина у постели больного Горького", - могу рассказать вот, что... Сколько-то лет назад я дружил с детьми и внуками Ефанова, того самого, что "у постели больного Горького" и Митька, сын знаменитого академика от живописи, в один из моих вояжей в Москву, пригласил в отцовскую мастерскую. Я был потрясен скрытым в мастерской кладом - совершенно фантастической коллекцией натюрмортов... Да, каких! Человек, который держал в руках кисть и вдыхал пряный аромат скипидара, согласится, настоящая живопись, живопись без дураков, та, где главенствует его величество колер - в натюрморте и пейзаже, жанрах очищенных от политических пристрастий, которые, как бы мы ни старались, все равно несут на себе налет сиюминутности, временности. Так вот - Ефанов, так же, как и Иогансон, и, Герасимов знали толк в чистой живописи, но жизнь их сложилась так, что именно этот свой талант они считали, как бы второстепенным, не настоящим, не выставляли его напоказ, прятали в мастерских от чужого глаза, почитая верхом мастерства фигуративную, сюжетную картину. Могу только предполагать, домысливать, что, общаясь в вузе с этими "мастодонтами" от советской живописи, Виталий Константинович, подметил их душевную раздвоенность и абсолютно грамотно сделал выбор. Нет, конечно, были и в его жизни и "Непокоренные" и "Восстание рыбаков на озере Нарочь", но эти работы, имеющие определенные достоинства, не стали для него определяющими, поскольку был он и навсегда останется непередаваемым мастером пейзажа.
При этом не всякого, а наиболее сложного - пейзажа полусостояний, когда уже не зима, но еще и не весна, уже не рассвет, но еще и не день, уже не почки, но еще и не листья, когда земля набухла, а трава не проклюнулась, когда снег отяжелел, но еще не потек, когда солнце еще жаркое, а в небесах предощущение прохлады...
Не всякому живописцу дано улавливать эти поусостояния - Ван Гог всю свою жизнь потратил, чтобы уловить лучи обжигающего солнца Арля, Белыницкий-Бируля был великим мастером серебристых, надболотных туманов, Шишкин непередаваемо чуял ядреность российской летней истомы, Куинджи фантастически умел раскладывать солнечные блики, как на сочную зелень, так и на темную, аспидно-черную воду - Виталий Цвирко был наделен неким до него в живописи не наблюдавшимся и после него, никем не повторенным умением ощущать тепло природы. Его "Март. Холодный день" - зябок; и тут же, рядом другой "Март" и хочется расстегнуть пуговицы на куртке и подставить грудь легчайшему ветерку; вот снова - "Весна" и уже земля подсохла, она крепко ложится под ноги и чувствуешь, как цвет набрал тепло, как солнечный ветер впитал тепло земли и несет его к дальнему лесу, чтобы отогреть березовые почки и еловые шишечки. А вот, "Логойский сказ" и совсем другая температура - здесь носитель тепла черная вспаханная зябь. Глядишь на нее и понимаешь почему она - зябь... За день назапасила тепла, а там в глубине, под теплыми пластами уже зябко...
Не знаю, как ему это удавалось, каким термометром определял он этот градус природы, как размешивал, смешивал, подбирал краски на палитре, как укладывал их на холст, картон, бумагу, но это у него получалось так, как не получалось ни у одного живописца более. Не слишком ли круто я беру? Нет! Не слишком! Надеюсь, смогу различить сотню живописцев, которые на слуху и на глазу. Уверен, в этом ряду любую картину Виталия Цвирко различу и увижу без подписи, по смелости мазка, по бесконечной уверенности в своем мастерстве, по тому, как любая его работа греет, сохраняя физически постоянную температуру. И еще есть одна отличительная особенность живописи Цвирко - его фантастическое разнообразие оттенков сиреневого и фиолетового. Они не превалируют у него, но, смешиваясь с воздухом, становятся, чем далее, тем лаконичнее, собраннее и вдруг понимаешь, ну, как же ты этого не замечал прежде, - она же сиреневая, фиолетовая, теплая и прохладная, чуть зеленоватая с желтизной, насыщенная и звонкая, сиреневая от бордового к розовому наша Родина, у нее не глаза, у нее дыхание голубое. Не верите? Если повезет, найдите, где ни будь картину Виталия константиновича, которая называется "К весне" и онемеете от неожиданности, потому что, оказывается, даже снег может быть теплым и сиреневым и это будет правда. Правда, потому, что глаз у Виталия Константиновича был так устроен, он видел тепло, даже там, где его еще не могло быть по определению, радовался ему, наслаждался им, делился с нами, привыкшими видеть, только надписи, этой своей, только ему открытой правдой.
Да, только ведь не найдете! Не повезет, не посчастливится!
Дом Виталия Константиновича стоял на пересечении трамвайных путей, у входа на стадион "Динамо". Иногда, 1 мая, либо 7 ноября, проходя мимо него, стоящего за высоким надежным забором, забредали сюда с отцом из "стройных" колонн демонстрантов. Не часто, очень изредка, но детская память сохранила и дом, и мастерскую, и человека с высокими залысинами, над, крупной лепки, красивым, породистым лицом. Не мое это дело, не мне разбираться, что и как случилось в личной жизни у этого замечательного художника. Но однажды, как по сердцу царапнуло - мемориальная доска появилась не там, где жил и творил Виталий Константинович, а на соседнем многоквартирном строении. Всяко бывает в жизни, однако есть вещи, которые выше личных пристрастий, личных привязанностей и антипатий - понимание общественной, национальной значимости явления. Хотя опять же не уверен, что, если бы был здесь, в этом доме, основан музей его имени, не случилось бы с ним того же, что случилось с подобными музеями, расположенными в мастерских Заира Азгура, Андрея Бембеля, да, что уж, тут темнить - и в домах, где жили Янка Купала и Якуб Колас, пустуют они, или полупустуют, как-то существуют, а вот, что бы "не заросла сюда народная тропа" - такого не наблюдается. Работы Виталия Цвирко разбросаны по многим экспозициям, но более все же по запасникам. Недавно узнал - некоторые из них, так же как и работы его ученика Ивана Рея, находятся на ответственном хранении в Белорусской военной Академии. Ответственный за хранение, двоюродный брат выдающегося белорусского кинорежиссера Виктора Турова сказал: "Я эти работы спасаю!". Для понимающих - и говорить не стоит - работы Виталия Цвирко, не имеют цены. Но парадокс в том, что пока они цены не имеют, они в Беларуси никого не интересуют. Низкий поклон полковнику Турову за доброе дело, но хотелось бы все же понять, от кого приходится ему спасать работы Народного художника Беларуси Виталия Цвирко? Впрочем, зачем спрашивать, и так ясно - от нас с вами, его равнодушных современников.
Олег БЕЛОУСОВ
Выставочный зал