Сын подарил мне трубку и сказал, -
Представляю тебя с этой трубкой в кресле качалке, у камина… Я поблагодарил за
замечательный подарок и про себя подумал:
- Ну, вот… Приехали!..
С тех пор, как-то внимательней
стал всматриваться в лица стариков, вслушиваться в то, о чем они говорят,
словно примериваясь к новому состоянию, новой компании – каково там, что там,
какие люди, какие проблемы…
Мир людей пожилых распахнулся передо
мной и аккуратно стал поджидать пока не переступлю порог, понимая, что никуда я
не денусь – переступлю!..
Не могу сказать, что в этом, новом,
мире почувствовал себя уютно, как нынче говорят, комфортно. Странным было для
меня, уже примерившим одежды смотрителя кунсткамеры то, что все в нем почему-то
неистово толкаются. Толкаются в троллейбусе, в магазине, на улице, даже дома
стал замечать – все время не успеваю сделать шаг в сторону, оказываюсь на пути
то у дочери, то у жены… Понял – они все, из параллельного мира молодых, живут
быстрее, с иной скоростью. Я тоже совсем недавно, до тех пор пока не уединился
в лавке старьевщика и не успокоился, жил с этой скоростью. На параллельных
курсах ее, просто, не замечал, а на встречных-поперечных - успевал
уворачиваться. Сейчас не успеваю, поэтому, сталкиваюсь, вызывая раздражение и
раздражаясь сам. Нужно, следовательно, быть аккуратней, не соваться в толпу в
толкучку. Хорошо сказать, быть аккуратней, не соваться – именно там, в толпе, в толкучке, в свалке идет драка за
блага жизни – если стоять в сторонке, оберегая собственные бока, тебе ничего не
достанется.
Подумать то я об этом подумал и
оценил справедливость мысли, но в свалку, отчего-то соваться, все равно, не
захотел. Какое мне дело – книжнику и анахорету до тех мнимых ценностей, за
которые идет драка в мире молодых. То ли, показались они мне не слишком ценными,
то ли азарта в крови поубавилось. Бросаться с визгом в этот клубок и рвать на
ком-то шерсть, задыхаясь от запаха псины – нет, увольте!
Однако, голос, который принадлежал
мне же самому, но, как бы, стоящему чуть в стороне и, поглядывающему на себя чуть
сбоку, подначивал:
- Экой, однако, чистоплюй! Кушать не
хочет, лекарства ему не нужны, башмаки дырявые его устраивают… Если на себя
наплевать – подумай о семье, у тебя перед ней обязательства.
Это был аргумент! Аргумент серьезный, заставивший сделать,
что называется, еще одну попытку… Одну, другую, третью… Каждый раз, увы,
неудачную. Вышвырнутый
неоднократно, из рычащей,
кусающейся толпы, оказывался я все время чужим на этом “пиру жизни”, зализывая
раны и тихонько поскуливая.
Подумал:
-
Ладно,
пусть так, пусть стерлись клыки и одрябли мышцы, но есть же у меня то, чего нет
у дерущихся с азартом молодых особей, есть выращенная во время предыдущих
схваток мудрость и прозорливость, они чего-то стоят?..
Оказалось, что, то ли мудрость была не настоящая,
то ли прозорливость мнимая – они тоже не имели цены, на них тоже не находилось
“покупателя”. Обидевшись, потянулся к таким же, как и сам, сидящим, поджав
хвост на обочине жизни – и, что вы думаете, здесь тоже не было покоя и мира.
Привыкшие в предыдущей жизни кусаться и рычать, они, не умея строить отношения
между собой иначе, продолжали делать привычные действия, только в каком-то
ужасно извращенном виде, исподтишка, трусливо с подлинкой, - так поступают
неуверенные в себе, бывшие вожаки, сдавшие “должность” и заискивающие перед
новыми вожаками, пока, до времени, сильными и уверенными в себе.
В этой новой общности -
единомышленников, единоверцев, людей доброжелательных и умных было найти столь
же сложно, как и в той буче, из которой был неожиданно и жестко выдернут
возрастом и болезнью.
Стал вспоминать, где же я их видел –
доброжелательных, умных, терпимых? Вспомнил… Они часто встречались мне на пути,
только, почему-то далеко от дома. Румяные, с седыми до синевы буклями волос,
любопытные, как ежики, всяческие английские, немецкие, американские, японские
старички… Они, щебечущими стайками сновали по туристским тропам всего мира,
прицеливаясь во все занятное объективами своих недорогих фото и видеокамер. Они
толкались по магазинам и барам, покупая сувениры и выпивая по стопочке
чего-либо не слишком крепкого. Покупали сувениры не оттого, что был у них
интерес “отовариться”, а оттого, что хотели закрепить в памяти, места которые
посетили; снимали оттого, чтобы, вернувшись из путешествия, похвастаться перед
друзьями и соседями, перед детьми и внуками местами, которые видели; даже
выпивали по рюмочке, не оттого, что дома этой рюмочки им не перепадало, а
оттого, что из любопытства хотели “причаститься” к экзотическим напитком или
отдать должное знаменитому месту, где этот напиток подавали.
В той, прошлой жизни, случалось,
знакомился с этими милыми людьми, заводил разговоры… Оказывались они: то
полицейским на пенсии, то фермером на покое, то пожилым продавцом в мясной
лавке, которому наскучило, разделывать туши.
Тогда, просто удивлялся, - сейчас
начал примеривать их недорогую, но добротную одежду, их фотоаппараты, их
румянец, седые до синевы букли причесок, наполненные любопытством и искренней
заинтересованностью глаза к себе, смотрителю кунсткамеры, к тем, кто сегодня
находится рядом со мной. К старику, пришедшему в поликлинику, надев все свои
ордена, чтобы подтвердить право пройти на прием без очереди; к бабушке, которая
на Комаровке осторожно и робко приценивается к костям со срезанным мясом,
поясняя толкущимся рядом, что кости для собачки, и, стесняясь того, что все
поймут – покупает она их для себя; к забулдыге, втиснувшемуся в троллейбус с
упаковкой прессованного картона, - ну, что вы морщитесь, вполне возможно, что
этот пенсионного возраста, спившийся мужик, когда-то был колхозником, по-ихнему
– фермером; или, чем черт не шутит, милиционером; а, может, простоял всю жизнь
у конвейера флагмана нашей индустрии…
В любом случае, он наш с вами
современник и земляк - и его судьба не может быть нам безразлична, поскольку он
такой же, как и мы человек, и, так же, как и мы
имеет право на милосердие.
Милосердие – вот, пожалуй, ключевое
слово, к которому я так долго брел, которое нащупывал вокруг себя и не находил.
Я поискал это слово, написанное на какой либо папке, среди тех, что стоят в
моей кунсткамере – не нашел. Полез в словари. Определение в словаре Даля было
таким: “Милосердие – сердоболие, сочувствие, любовь на деле, готовность делать
добро всякому, жалостливость”.
В “Библейской энциклопедии”, труде
архимандрита Никифора, изданной в 1891 году прочитал: “Одна из важнейших
Христианских добродетелей, исполняемых посредством дел милости телесных и
духовных. Дела милости телесной следующие: питать алчущих, напоить жаждущих,
одеть нагого, посетить, находящегося в темнице, посещать больных, принять в
доме и успокоить странника, погребать умерших в убожестве. Духовные дела
милосердия следующие: увещеванием обратить грешника от заблуждения пути его,
неведущего научить истине и добру, подать ближнему добрый и благовременный совет
в затруднении или непримечаемой опасности, молиться за него Богу, утешить
печального, не воздавать за зло, которое сделали нам другие, от сердца прощать
обиды”.
В “Большой Советской Энциклопедии”,
изданной в сталинские времена, вообще, такого понятия не обнаружил. Не было оно
предусмотрено в наши, такие недалекие еще времена.
Поэтому, во всей ошеломительной
обнаженности, встал вопрос, а может ли быть общество воспитанное на догмах
коммунистической морали, быть милосердным? Милосердным к старикам, больным,
инвалидам, ко всем немощным и убогим. Я знаю, слова эти - “немощным и убогим” –
вас царапнули, вызвали чувство активного неприятия… Я же написал их специально,
поскольку это слова библейские, слова наиболее точно отображающие смысл и суть
явления, определяющие качества людей не имеющих силы выжить самостоятельно и
потому “доверенных Богу”, живущих “у Бога”, значит нашими с вами заботами,
милосердием, любовью…
О какой любви к забулдыге, прущемуся
в переполненный троллейбус, однако, может идти речь, когда недавно был
свидетелем судебного процесса, где дети “отсуживали” жилплощадь у матери. Они
находили аргументы, убеждали судей, что мать слишком многого хочет, что если не
выселить ее, то разделить лицевые счета совершенно необходимо, поскольку дети,
- в данном случае, дочь и зять, - не собираются оплачивать ее счета за
электричество и тепло. О какой любви может идти речь, если сами старики
упражняются в писании доносов друг на друга, доказывая, что сосед получает
некую льготу совершенно незаслуженно, что лекарства бесплатные ему выдают зря,
что внучку в институт “устроил” по блату…
Мир без милосердия, мир, в котором,
упавшему не подадут руки, где умерший на улице утром, может пролежать
неприбранным до вечера, где юность жестокосердна, а старость, зачастую, эгоистична
и агрессивна… Где люди стремительно утрачивают чувство уверенности в себе,
чувство собственного достоинства. Не знаю, как вам, а мне это мир не нравится!
Но поделать с ним, я ничего не могу. Так же как, думаю, и вы. Но делать что-то
надо, потому что жить в таком мире страшно. Что же делать? Я озираюсь вокруг и
первое, что приходит в голову – да, где же нынешняя церковь с ее проповедью
добра, милосердия, любви к ближнему, где она – воинствующая, миссионерская
церковь, христианская, мусульманская, иудаистская? Неужто, не понимает, что
общество, изувеченное большевистским атеизмом, задыхается без ее чистого,
прозрачного, родникового слова, без ее жертвенного примера?
Сдается мне, что у церкви много
других забот, других “животрепещущих”, других насущных проблем. Ей некогда
заниматься нашими душами, некогда наставлять нас и учить любви к ближнему.
Я озираюсь вокруг и ищу, где же
государство, в надежде, что оно должно (должно!), так мы с ним договаривались,
голосуя за Основной закон, за
Конституцию, обязано заботиться о немощных, сирых, убогих - и понимаю, -
оно тоже не в силах обогреть, пожалеть, помочь всем старым и несчастным,
немощным и убогим так, как должно это делать. У него тоже поверх головы иных
забот, иных, тоже важных проблем. У него тоже руки не доходят до милосердия.
Гляжу далее - и не вижу ничего, кроме
наших с вами лиц: растерянных, расстроенных, желающих помочь и ближнему и себе,
но не знающих, как и каким образом, это сделать. Мы готовы возлюбить
человечество, но стесняемся своих чувств и порывов души, когда они направлены
на нечто, что нам кажется малым и обыденным.
Думаем:
-
А,
что мы можем? Что зависит от нас?
И с горечью соглашаемся с собственным
бессилием.
- Да, ничего!.. – хотя это, вовсе не
так!
Открываю Евангелие и читаю: “Истинно,
истинно говорю вам, кто напоит одного из малых сих только чашей холодной воды
(…) не потеряет награды своей”. Слова, обращенные к Апостолам, обращены и к
нам, потому что в мире, в котором так мало добра, в котором не на кого уповать
бедному и слабому, сами люди должны спасаться, прежде всего, делая и проповедуя
добро.
Сейчас, когда собственная жизнь
близка к сумеркам, когда окружающий мир скукожился до размеров убогой лавчонки,
наполненной древними парадоксами,
знаете, что не дает покоя, мучает сердце?
Не то, что книжки не написал,
какой-то особой, те то, что фильма не снял который так хотелось сделать, не то
даже, что учеников не вырастил, не передал молодым своего умения, своего знания
- в–конце концов, сами все постигнут, сами всему научатся, набивая шишки и
страдая от этого. Более всего мучаюсь, вспоминая, как ожидал меня дома,
заболевший отец, как его глаза искали меня, когда забегал на минутку его
проведать, как хотелось ему поговорить со мной, может прикоснуться, погладить,
как хотелось ему поддержки, ласки и помощи – он то знал, в какой путь ему
вскоре собираться. А я отделывался бодряческими фразами, идиотскими словами
успокоения, уверениями в том, что все
будет хорошо.
Я все время куда-то спешил, мне все
время было некогда, занят был “великими” делами. А на поверку вышло, что самое
великое для меня дело осталось не сделанным, что самым важным было просто
посидеть, да поговорить с отцом, поддержать его не лукавыми словами утешения, а
простым пониманием, ощущением моей с ним неразрывности.
Малость? Конечно! Но именно эта
малость, вернее, то, что этой самой малости не достало во мне, когда она так
нужна была отцу, мучает более двадцати лет, которые прошли со времени его
смерти. И не знаю, кому больше эта малость была нужна?.. Ему ли, уходящему, или
мне – оставшемуся и терзающему себя два десятка лет, оттого, что именно этого и
не сделал, именно этого не понял в своей суетной погоне за чем-то, что казалось
значительным и важным. Сейчас, перечитывая проповедь православного златоуста, Архимандрита Иоанна (Крестьянкина), его
“Слово о малом доброделании” удивляюсь, как все просто, как доходчиво и
понятно: “Оттого я сейчас пою гимн не добру, а его незначительности, его
малости. И не только не упрекаю вас, что вы в добре заняты только мелочами и не
делаете никакого великого самопожертвования, но наоборот, прошу вас не думать
ни о каком великом самопожертвовании и ни в коем случае не пренебрегать в добре
мелочами”.
Если вдуматься, отец Иоанн, говорит
нам, - не озирайтесь в поисках того, кто подаст вам помощь, не ищите, какое бы
великое добро сделать для человечества, - уповайте прежде всего на себя, на
свою душу открытую добру и способную дарить добро. Не приценивайтесь, что
дороже, что дешевле, - поскольку, кто знает, что в результате окажется самым
важным не только для ближних, но, прежде
всего, для вас самих?!
Вот какие мысли посетили меня,
благодаря старым книгам, которые, на первый взгляд, совершенно бесцельно и
бесполезно для суетного нынешнего времени пылятся в заветных закоулках моей
кунсткамеры.
P.S.
И вновь не могу удержать
себя от газетной цитаты на эту же тему… Ну, что могу я с собой поделать, старым
книжным червем, выкапывающем и выискивающем на газетных полосах статьи и
заметки разных авторов на волнующую меня тему?! Одна надежда на то, что посетители
кунсткамеры простят старческую мою многословность…
“…Что нам
делать со стариками?
Жалуются и жалуются, пишут и пишут… В инстанции, в редакции.
Все-то им не так, все-то им не по нраву. То им спасибо не сказали в День
пожилых людей за годы их беззаветного труда – обижаются. То картошку не
подвезли бесплатно с широко разрекламированной ярмарки, хотя и обещали оказать
такую услугу, то в магазине нагрубили, то еще что-то…
Нет! Надо что-то со
стариками делать!
А, что, собственно,
делать?
Вот сижу я ранним утром,
передо мной стопка писем с жалобами на должностных лиц, с обидами, с просьбами
разобраться, указать, наказать… А я не знаю, что делать. Указывать и наказывать
не во власти редакции. Все, что мы можем сделать – это послать письма “на
реагирование” в те инстанции, на которые старики, собственно, и жалуются. Какой
придет ответ, тоже, в общем-то, знаем – уклончивый, обтекаемый. Дескать,
проверили, частично подтвердилось, виновным указали, больше такого не
повторится.
Но и те, кто писал ответ
на жалобу, и мы, те, кто этот ответ в редакции получили, знаем – повторится. Не
на ярмарке, так в больнице, не в больнице, так в собесе, не на улице, так по
месту работы… Кто ни будь, где ни будь, непременно скажет обидное для стариков
слово, или чего-то не сделает, или забудет сделать, или вспомнит, но поздно… И
они, старики, вновь обидятся, и вновь напишут, и вновь будут жаловаться.
Что же нам делать со
стариками?
Рассуждать в очередной раз на темы морали, взывать к
совести должностных лиц, напоминать тем, кто сегодня молод о том, что молодость
быстротечна, что не успеют оглянуться, как сами станут стариками, колдовать над
выкладками статистиков, прикидывая и так, и эдак процент работающих и процент
пенсионеров в нашем обществе…
Все это было и не единожды.
Может, придумать какую ни
будь специально грозную комиссию по рассмотрению жалоб и обид стариков, и
наделить ее чрезвычайными полномочиями по их защите? Мысль, конечно, хорошая.
Главное – в эту комиссию можно будет переадресовывать все письма и все стариковские
жалобы. Пусть разбираются.
Или наделить
государственными функциями советы ветеранов при домоуправлениях, организовать
их при собесах, при обществах потребителей…
Право, какая только дурь
не придет в голову, когда ранним утром, мучаясь от бессонницы, перечитываешь
очередное, пришедшее в редакцию письмо-жалобу от обиженных стариков!..
Давайте, однако,
попробуем взглянуть на проблему с необычного ракурса, с неожиданной стороны…
Дорогие мои, старики!
Милые, мои современники! Поверьте, я всецело на вашей стороне, потому что сам
уже вступил в тот возраст, когда, вот, еще немножко, и девчушки в троллейбусе
начнут уступать мне место. Поэтому отложите на секундочку пишущие ручки в
сторону и примите то, что я вам скажу не, как повод для очередной жалобы, а, как
затравку для нелицеприятного раздумья.
На кого, собственно,
жалуемся?
На своих детей, на своих
внуков. Говорю это потому, что все те, кто нас обижает, кто относится к нам без
должного почтения, наши, стариков, родные дети и внуки. Мы их родили,
воспитывали и учили.
Чиновник, который забыл
поздравить нас с Днем пожилых людей – наш, стариковский, сын. Должностное лицо,
обещавшее и не выполнившее обещание о бесплатной доставке для ветеранов
картошки, купленной на ярмарке, наш, стариковский, внук. Даже тот, кто пришлет
нам в редакцию обтекаемо-никакой ответ на вашу жалобу, тоже будет сыном или
внуком своих стариков.
Получается, что
жаловаться не на кого.
Получается, что и
обижаться не на кого.
Сами виноваты в том, что
воспитывали и учили плохо.
Давайте разбираться, где
мы ошиблись.
Мы горели на работе,
отдавая родине все свои силы и все свое умение – честь нам и хвала.
А, кто в это время
рассказывал нашим детям о наших отцах и дедах, об их судьбе, кто учил родовой
памяти, кто примером собственного почтительного отношения к своим родителям,
своим старикам, закладывал в детскую душу, зерна будущего почитания и уважения
к вашей старости?
Дядя? Или может быть
пионервожатая? Или сержант в армии?
“Отбарабанив” неделю на
производстве, в выходные мы “горбатились” на дачных сотках, заботясь о том,
чтобы семье нашей хватило на зиму и картошки, и яблочек, и морковки…
Молодцы… Мы порадели о
семейном достатке, и нет у нас повода упрекнуть себя за это. Но, хочу спросить,
дорогие мои, старики:
- А, кто из вас, отложив
в воскресенье все неотложные дела, взяв собственного сына, или любимую свою
внучку за руку, отправился с ними в церковь, или синагогу, или мечеть, чтобы
помолиться о царствии небесном для своих предков, кто объяснил вашим детям и
внукам, что означает огонь свечи, поставленной за упокой, и почему, ставят
свечи во здравие?
Положа руку на сердце,
ответьте сами себе, часто ли наплевав на общественные обязанности, на партийные
поручения, на ответственные мероприятия, уезжали вы со своими детьми, или
внуками на родину ваших отцов, к той речушке, в которой купались в детстве, к
тому лесу, в котором, когда-то заблудились, собирая грибы, к той земле,
которая, когда-то принадлежала вашей семье, которая была для вашего отца, или
для вашего деда, не просто лоскутом пашни, а средоточием, основой их
нравственности. Научили ли вы своих потомков понимать тепло этой земли,
всплакнули ли вы вместе с ними на той, давней, семейной меже о порушенных
судьбах ваших дедов, о безжалостно порванных нитях связывавших некогда
поколения ваших пращуров и с этой речушкой, и с этим лесом, с этой землей?
Эту нравственную работу
вы тоже передоверили кому-то? Или побоялись ее яростного, обжигающего
напряжения?
Ответьте себе, не мне,
себе, дорогие мои, старики, - рассуждая дома о перипетиях собственного
восхождения по служебной лестнице, сетуя на начальство, которое вас
недооценило, недопоняло, в чем-то обошло, не доводилось ли вам заметить, что
ваш ребенок, ваша кровинка, маялся рядом, испытывая неуемное желание поделиться
с вами своими размышлениями о только что прочитанной книге. Он отошел, не
дождавшись момента, когда вы, спохватившись, обратили бы внимание на его маяту,
и сели бы рядом, и выслушали бы его недоумения, попытавшись обсудить те сложные
коллизии, которые подстерегают его во взрослой жизни?
Этот момент тоже
проскочил мимо вашего внимания? А, может быть, и этот нравственный урок вы
передоверили кому-то чужому?
И, вот, еще о чем хочу
спросить? Если вы участвовали в той, отдаленной от наших дней шестью десятками
лет, войне, что вы рассказывали о ней своим детям, что рассказываете своим
внукам? Я очень боюсь затертых от частого употребления слов, которые говорят об
этом трагическом для нашего народа лихолетье, штатные пропагандисты и
агитаторы. Их речи, зачастую, поверхностны и монотонны, но вы то, помните,
знаете, что великих побед не бывает без великих потерь и великих трагедий.
Разговариваете ли вы об
этом с вашими внуками, или ограничиваетесь тем, что раз в год, в День Победы,
надеваете китель с орденским колодками и принимаете дежурные поздравления?
Этот вопрос чрезвычайно
щепетилен и болезнен, поскольку, судя по вашим письмам, случаются еще в нашей
жизни на бытовом уровне недоразумения, которые вызывают ваши справедливые
обиды. Не происходит ли это, в том числе, и от того, что многие не бывшие
свидетелями этой всенародной беды, за громом праздничных фанфар, не улавливают,
иногда, вашей живой человеческой боли. Не понимают, что уважение, и льготы,
которые справедливо предоставило вам государство, лишь малая толика огромного,
общего нашего долга за боль и страдания,
выпавшие на вашу долю.
Сочувствие, сострадание,
милосердие - всегда были и будут основой нравственного чувства человека. Они не
берутся ниоткуда, они воспитываются повседневной работой. Они результат общения
душ. Их нельзя учредить декретом, нельзя утвердить законодательно.
Они передаются от
поколения к поколению.
Поэтому, дорогие старики,
давайте не будем жаловаться на собственных детей, которым сами мы, как ни
крути, не додали душевной теплоты, не додали чувства сострадания и милосердия.
Давайте не будем обижаться на чужих детей и внуков, которые забыли о том, что у
них самих есть такие же старики, как и мы с вами – с теми же болячками, с теми
же проблемами.
Бог им судья!
Давайте попробуем, за то
время, которое нам еще осталось в этой юдоли, в пределах тех сил, которые у нас
еще есть, исправить добром и любовью, тот душевный, нравственный ущерб, который
нанесли мы своим детям и внукам, чтобы щербинка душевной черствости, которая
так болезненно ранит сегодня нас, не зафиксировалась бы на генном уровне, не
передалась последующим поколениям, и не
оцарапала в кровь наших детей и наших
внуков, когда придет их пора, почувствовать себя стариками”.
