Не было в горькой истории нашей фигур более значимых, чем эти две женщины, мистически определившие судьбу народа – Рагнеда и Евфросинья. Пишу – мистически потому, что явились они на земле Полоцкой, почти одновременно. Что для матери-истории каких-то три десятка лет? Почти ничто. Но, вот уже тысячу лет определяет общественное самосознание наше Рагнедино: «Не хачу разуці рабыніча!», как пример стремления к чести и сопротивления насилию, и молчаливое подвижничество Евфросиньи, просвещающей, собирающей знания, указывающей путь к свободе внутренней, указывающей дорогу к Храму, построенному в душе человеческой, к Храму, который нельзя разрушить.
История нашей Родины, как бы делится на полосы, перемежающиеся, следующие одна за другой – полосу Рагнеды, когда руки тянутся к мечам, в груди закипает праведный гнев и полосу Евфросиньи, когда на смену выбросу социальных эмоций приходит период медленного, вдумчивого, но не менее эмоционально напряженного внутреннего труда нации. Даже символы этих периодов существуют вполне материальные – меч Рагнеды и крест Евфросиньи.
Какой из этих периодов более продуктивен – не берусь определить, но, подозреваю, что мудрость народа, мятущегося и ищущего свой путь в истории, выбрала крест Евфросиньи, отдав именно ей нелегкую миссию быть заступницей земли нашей перед Господним престолом.
Выбор был нелегок, поскольку не раз вскипала народная кровь праведным гневом сопротивления и жестоко рассчитывалась за эти вспышки, принося в жертву жизни и судьбы лучших своих детей. И ошеломленная очередным поражением, смиряла надолго свою ярость, принимая епитимью кропотливого и длительного труда, который завещала нам Евфросинья, труда незаметного, но упорного, ведущего к той же цели, но более основательно, более осознанно.
В пещерах Киевской лавры, я с дочерью искал место, где семь сотен лет покоились мощи святой заступницы Беларуси. Сюда, в Лавру, были доставлены они из святой земли, от гроба Господня, здесь до времени, семь сотен лет покоились, словно пережидая темные времена, когда над родиной ее полыхали пожары, когда брат шел на брата, сын на отца, когда живое тело Беларуси рвали на части захватчики с Востока и захватчики с Запада, когда и сама Беларусь, сжимая рукоять меча Рагнеды, не прочь была принять на себя миссию собирательницы русских земель, бранясь с поднимающим голову восточным соседом, юной и жадной Москвой. Мы нашли место упокоения Евфросиньи в дальней печоре, помолились у лампады, и я рассказал дочери о том, как в 1910 году, когда высокими начальствующими из Санкт-Петербурга было дозволено наконец вернуть мощи святой на родину, вся Беларусь стояла вдоль обоих берегов Днепра, по которому на пароходе величаво и неспешно, плыла она к месту своего последнего упокоения.
Еще хранился в неприкосновении ее божественный крест – знак внутренней свободы, еще люди не забыли ее имени, еще не разучились молиться и коленопреклоненно встречать заступницу свою, которая сотни лет была разлучена с родиной.
Власти предержащие перестали бояться меча Рагнеды, были уверены, что отныне народ наш будет покорен и если возьмется за меч, то только для того, чтобы отстаивать интересы сюзерена. Они не подозревали, что наступает эра Евфросиньи, эра медленного накопления духовного потенциала, не подозревали, что святая заступница вернулась на свою землю не по их воле, не по их дозволению, а по воле Господней, именно в то время, когда ее народ ждали самые тяжкие испытания, когда ему, чтобы выжить нужно было сконцентрировать всю свою волю, все свое жизнеутверждающее начало, все внутренние силы, дабы противостоять грядущему наступлению антихриста.
Настолько велика была духовная власть Евфросиньи, что даже большевики не посмели порушить нетленную раку. Упрятав ее за железные двери казенных казематов, они не посмели поднять на нее руку. Уверен, что именно ее невидимая поддержка давала силы и Купале, Коласу и другим мученикам за возрождение земли нашей нести свой крест сопротивления, питала их талант, удерживала от отчаянья. Единственное на что посягнули гонители святой заступницы – на крест ее, знак ее силы и необоримости. Легко было прикрыть святотатство военной бедой: «Война все спишет!» – это придумано вовсе не для успокоения совести неверных жен, а для успокоения больной совести святотатцев. Есть свидетели, прослеживающие путь креста Евфросиньи из сейфов Национального банка Беларуси, до дверей главного военного ведомства в Москве, есть свидетельства, что и оттуда он был вывезен, дальше, дальше вглубь бескрайней России, где удобно было его спрятать, сокрыть, наскоро придумав версию о похищении креста фашистскими грабителями.
Во всей этой истории столько же мистического, сколько и святого – не поднималась рука, разрушившая столько храмов по Руси, пустившая прахом, самые святые святыни, ни на раку с мощами Евфросиньи, ни на крест ее. А, может, и готова была подняться, да Божий промысел хранил, оберегал до часу?
И это время пришло. Рака с мощами была установлена в Евфросиньевском монастыре. Крест ее восстановлен трудами и талантом белорусских подвижников. Да – это паллиатив, но пусть такой, пусть не настоящий, а, просто, очень похожий на настоящий, он вернулся на нашу землю.
Когда мне было очень плохо, когда душа рвалась на части и жить не хотелось, не знаю почему, не знаю, откуда пришло решение – нужно ехать в Полоцк, к святой Евфросинье. Я шел по улочке, мягко спускающейся ко входу в монастырь. Двор был пуст, только пара монахинь прошествовала, куда-то по своим делам. Было потрясающе светлое утро, такая тишина стояла, казалось свет вокруг улыбается поджидая меня. Не поверите, но было такое чувство, словно тебя здесь давно ждут, готовы встретить с пониманием и жалостью. И сразу исчезли все комплексы, душа освободилась от наносов, открылась слезам раскаяния и молитвы. Я вовсе не стесняюсь признаться – стоял перед ракой на коленях и чувствовал – это не поповские байки, что-то в самом деле смывает с меня мирскую грязь и копоть, открываются некие новые горизонты, горизонты добра и чистоты.
Я понял людей, которые на коленях встречали тихо плывущий пароход с возвращающейся домой душой Беларуси. Я понял какая фантастическая духовная сила осеняла их, после столетий эры меча, эры Рагнеды, впервые почувствовавших благостыню коснувшуюся их растерзанных душ. Еще будет трудно, будет больно, будут войны и беды, но вернулась Евфросинья, вернулась душа народа, любовь, и вера, и надежда его.
Атеист усмехнется, скажет: «Блажит, мужик!», а я и не стану с ним спорить, доказывать и убеждать не стану. Знаю, придет время и почувствует сам, что не в порядке, что-то с душевным покоем, рушатся устои, монолитные догматы рассыпаются в прах и не на что опереться, нет стержня в душе, все вязко и зыбко и понимаешь, не то делаешь, не туда идешь; пастыри слепы, проповедники лживы. Ориентиры иллюзорны. Что делать? Я очень хочу поговорить с теми, кто был твердо уверен в нерушимости выбранных идеалов и вдруг изменился, словно иные горизонты увидал, словно смыл наносное, неправедное с души. Можно посмеяться, ловко перекрасился. А мне бы хотелось откровенно и искренне побеседовав, обнаружить, что не так все просто и понятно, что с человеком случилось нечто, до конца неясное и ему самому, почувствовал зов серебряных труб, зовущих к покою, правде и милосердию.
Я знаю – эпоха Рагнеды, эпоха меча не изжила себя до конца. Еще многим хочется громить и рушить, сводить счеты и «бороться за мир до последней капли крови», многие видят мир черно-белым, у многих душа заледенела до изморози. Но разве плачи Купалы, песни Богдановича не свидетельствуют о том, что наступили иные времена, неужто мы настолько глухи, что не различаем в них апостольского голоса провозвестников эры креста. Эры Евфросиньи. Мы не привыкли спокойно и упорно трудиться, не привыкли к одиночеству келий, в которых вызревает и кристаллизуется мысль, настолько точная, настолько безусловная, что превращается в веру, что превращает в пыль горные хребты. И не ловите меня, пожалуйста, на слове, не говорите: «Высказанная мысль – есть ложь!» - не о мысли говорю, о более высоком чувстве, о вере, которую не обязательно высказывать, вот тут, уж, точно, немощный наш язык не справится и солжет нечаянно, говорю о чувстве, которое посетит вдруг вас и не уйдет более, перевернув душу, и жизнь. Говорю о Вере, об Идее, если хотите – национальной Идее.
Не в том она, чтобы набить брюхо поплотней, не в том, чтобы властвовать над иными народами, не в том, чтобы подчинять иных людей своей воле. Не для того вернулась на нашу землю Святая заступница наша, чтобы звать в очередной поход. Не ее это миссия. Не с мечом вернулась она домой, но с крестом, Святым крестом, сотворенным человеческими, живыми руками мастера Богши.
Попытайтесь осознать – святой крест, созданный живым человеком, живая, юная девушка, ставшая святой заступницей народа, живой страстотерпец – он же сын Божий. Не чувствуете ли в этой цепочке, в этой связке некий высший смысл?!
Понимаю, что кому-то мои заметки покажутся туманными, кто-то спросит: «А, к чему это он? Что хочет сказать?». Знаете, мог бы сказать яснее – сказал бы! Мог бы высказаться в двух словах – парой слов бы и обошелся! Сказал, как чувствовал, а чувствовал как там, в Полоцке, у раки святой Евфросиньи, что пришло время собирать камни, пришло время покаяния и прощения. Пришло время добра! И не будем поносить, нашу толерантность, нашу терпимость. Думаю, они благословлены тихим подвигом Евфросиньи, которую, кстати, святой заступницей почитают не только православные, но на нашей земле «всяк сущий в ней язык»…
Олег Белоусов
Выставочный зал